Главная Регистрация Авторам Контакты RSS 2.0
   
 
 
Навигация
Главная Правила оформления Программы для чтения Помощь пользователю Обратная связь RSS новости
Ищем вместе Читать на сайте Популярные авторы *** Популярные серии По годам (NEW)
  • АУДИОКНИГА
  •  Audiobooks / e-Books  Для iPhone  Фантастика  Фэнтези  Детектив  Женский роман  Эротика  Проза  Приключения  Исторические  Психология  Непознанное  Образование  Бизнес  Детям  Юмор  Разное
  • КНИГИ
  • ДЕТСКАЯ
  •  Отечественная  Зарубежная
  • ДЕТЕКТИВ
  •  Отечественный  Зарубежный
  • ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
  •  Отечественный  Зарубежный
  • ЛЮБОВНЫЙ РОМАН
  •  Отечественный  Зарубежный
  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ
  •  Отечественная  Зарубежная
  • ПРОЗА
  •  Отечественная  Зарубежная
  • ТРИЛЛЕР
  •  Отечественный  Зарубежный
  • ФАНТАСТИКА
  •  Отечественная  Зарубежная
  • ФЕНТЕЗИ
  •  Отечественная  Зарубежная
  • ЮМОР
  •  Отечественный  Зарубежный
  • ДРУГАЯ ЛИТЕРАТУРА
  •  Учебники/ Руководства  Бизнес / Менеджмент  Любовь / Дружба/ Секс  Человек / Психология  Здоровье/ Спорт  Дом / Семья  Сад / Огород  Эзотерика  Кулинария  Рукоделие  История  Научно-документальные  Научно-технические  Другие
  • ЖУРНАЛЫ
  •  Автомобильные  Бизнес  Военные  Детские  Здоровье/ Красота/ Мода  Компьютерные  Кулинария  Моделирование  Научно-популярные  Ремонт / Дизайн  Рукоделие  Садоводство  Технические  Фото /Графика  Разные
  • ВИДЕОУРОКИ
  •  Компьютерные видеокурсы  Строительство / Ремонт  Домашний очаг / Хобби  Здоровье / Спорт  Обучение детей  Другое видео
     
    Подписка RSS

    RSSАУДИОКНИГА

    RSSКНИГИ

    RSSЖУРНАЛЫ

     
     
    А   Б   В   Г   Д   Е   Ж   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Х   Ц   Ч   Ш   Щ   Э   Ю   Я  
    Читать книгу

    Скачать Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви онлайн

    07-12-2011 просмотров: 6194

        

    Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви

    Дорогой Франклин,
    Я не совсем понимаю, почему незначительное сегодняшнее событие побудило меня написать тебе. Однако с тех пор, как мы расстались, мне, пожалуй, больше всего недостает возвращений домой, когда я делилась с тобой впечатлениями обо всем смешном, что произошло за день, как кошка — если бы она у нас была — приносила бы мышь к твоим ногам. Так любовные кошачьи парочки, рыская весь день в одиночку по задним дворам, обмениваются вечером своими скромными находками. Если бы ты сейчас сидел в моей кухне, размазывая хрустящее арахисовое масло по ломтю «Бранолы», я бросила бы пакеты — из одного обязательно сочилось бы что-то вязкое — и начала взахлеб рассказывать эту пустячную историю. Я даже не стала бы делать замечание, что пора ужинать, а на ужин у нас спагетти, и не стоит перебивать аппетит таким сытным сандвичем.
    В первое время мои истории были экзотическими; я привозила их из Лиссабона или Катманду. Однако на самом деле никому не интересны заграничные истории, и ты слушал меня с такой преувеличенной вежливостью, что я всегда могла определить — ты предпочел бы анекдотичный пустячок, случившийся поближе к дому, скажем, забавную стычку со сборщиком платы за проезд на мосту Джорджа Вашингтона. Мои сувениры — вроде пакетика слегка зачерствевших бельгийских вафель, «ерунды», как сказали бы британцы, — были искусственно пропитаны легким магическим ароматом дальних стран. Как и у безделушек, которыми любят меняться японцы, ценность привозимых мной подарков заключалась лишь в яркой иностранной упаковке. Насколько более интересным был бы артефакт, найденный в нетронутых залежах старого штата Нью-Йорк, или пикантный момент поездки за продуктами в «Гранд юнион» в Найаке.
    Именно там и разворачиваются события моей нынешней истории. Кажется, я наконец начинаю понимать то, чему ты всегда пытался научить меня: моя собственная страна так же экзотична и даже так же опасна, как Алжир. Я стояла в молочном отделе супермаркета. Мне, собственно, немного было нужно. Я теперь никогда не ем спагетти, ведь некому с таким смаком съесть большую часть того, что я приготовила. Я так скучаю по удовольствию, которое ты получал от еды.
    Мне до сих пор очень трудно появляться на людях. Ты подумал бы, что в стране, страдающей, как утверждают европейцы, «отсутствием чувства истории», я могла бы воспользоваться знаменитой американской амнезией, но мне не повезло. Никто в моем окружении не проявляет признаков забывчивости, а ведь прошел ровно год и восемь месяцев. Так что, когда заканчивается провизия, мне приходится собирать в кулак всю свою силу воли. Конечно, для продавцов в «Севен-илевен» на Хоупвелл-стрит моя известность померкла, и я могу купить бутылку молока, не ощущая бесцеремонных взглядов, однако поход в «Гранд юнион» остается для меня тяжелейшим испытанием.
    Там я всегда чувствую себя воровкой и для компенсации распрямляю спину и расправляю плечи. Теперь я понимаю смысл выражения «высоко держать голову» и временами удивляюсь, как круто прямая спина меняет внутреннее состояние. С гордой осанкой я чувствую себя не такой униженной.
    Размышляя, какие купить яйца — средние или большие, — я взглянула на полки с йогуртами и увидела рядом другую покупательницу: взлохмаченные черные волосы с отросшей на добрый дюйм сединой у корней и остатками старого перманента на концах; сиреневую блузку и лиловую юбку. Может, когда-то костюм и был модным, но теперь блузка чуть не лопалась под мышками, а длинная баска подчеркивала рыхлые бедра. Костюм нуждался в глажке: на подбитых плечах остались легкие складки от вешалки. Наряд из самых глубин шкафа, решила я, то, что вытаскиваешь, когда все остальное заносилось или валяется на полу. Когда женщина склонила голову к плавленому сыру, я заметила двойной подбородок.
    Не пытайся угадать; ты ни за что не узнал бы ее по этому описанию. Когда-то она была стройна и привлекательна, как профессионально упакованный подарок. Хотя романтичнее представлять скорбящих исхудалыми, я легко могу вообразить, как горе заедают шоколадом, и вовсе не обязательно жить на одной воде. Кроме того, есть женщины, наводящие лоск не столько на радость супругу, сколько чтобы не отстать от дочери, а благодаря нам она теперь лишена стимула.
    Мэри Вулфорд. Я не горжусь тем, что не смогла посмотреть ей в глаза. Я дрогнула. Я проверяла, целы ли все яйца в коробке, и почувствовала, как вспотели мои ладони. Я сделала вид, будто только что вспомнила о чем-то в соседнем проходе, и умудрилась поставить коробку с яйцами, не перевернув ее. Я бросилась прочь, оставив тележку со скрипящими колесами, и перевела дух только в отделе супов.
    Я оказалась не готова к подобной встрече, хотя обычно вполне собрана и настороже... и часто это не пригождается. Но ведь я не могу за каждой мелочью выходить в полной боевой готовности, да и потом, какой вред Мэри Вулфорд может причинить мне теперь? Она уже сделала самое страшное, что было в ее силах: привлекла меня к суду. И все же я не смогла ни умерить бешеное сердцебиение, ни вернуться в молочный отдел, даже когда обнаружила, что оставила в тележке вышитую египетскую сумочку вместе с
    бумажником.
    Только по этой причине я не выбежала из «Гранд юнион». Рано или поздно мне все равно придется прокрасться к своей сумке, а пока я стояла над супом «Кэмпбелл» из спаржи с сыром, бесцельно размышляя, как возмутил бы Уорхола дизайн новой упаковки.
    К тому времени, как я добралась до своей сумки, путь был свободен. Я покатила тележку с видом деловой женщины, у которой очень мало времени на рутинные домашние дела. Но я так давно перестала чувствовать себя такой, что не сомневалась: люди, стоявшие передо мной в очереди в кассу, наверняка восприняли мое нетерпение не как спешку деловой женщины, для которой время — деньги, а как дикую панику беглянки.
    Когда я выгрузила свои разномастные покупки, картонка с яйцами оказалась липкой, и кассирша ее открыла. Ах, Мэри Вулфорд меня все-таки заметила.
    — Вся дюжина разбита! — воскликнула девушка. — Я скажу, чтобы принесли другую коробку.
    Я остановила ее:
    — Нет, нет. Я спешу. Я возьму эту.
    — Но они совершенно...
    — Я возьму эту коробку!
    В этой стране нет лучше способа заставить людей сотрудничать, чем притвориться чокнутой. Демонстративно отчистив прайс-код бумажной салфеткой, кассирша просканировала яйца, вытерла руки, театрально закатила глаза.
    —Качадурян, — произнесла девица, когда я вручила ей свою дебетовую карточку. Произнесла громко, словно обращаясь к очереди. Был ранний вечер, смена, в которую удобно подрабатывать школьникам. На вид кассирше было лет семнадцать, она вполне могла учиться с Кевином в одном классе. Конечно, в этом районе полдюжины средних школ, а ее семья, возможно, только- только переехала из Калифорнии, однако, глядя в ее глаза, словно сверлящие меня, я так не думала. — Необычное имя.
    Не знаю, какой бес в меня вселился, но я так устала от всего этого. Нет, я, конечно, стыжусь, вернее, стыд измотал меня, запятнал своей скользкой и липкой белковиной, а это чувство ведет в никуда.
    — Я единственная Качадурян в штате Нью-Йорк, — с сарказмом пояснила я, выдергивая из ее руки свою карточку.
    Кассирша бросила коробку с яйцами в пакет, где они потекли чуть сильнее.
    И вот я дома... в том, что я считаю своим домом. Конечно, ты никогда здесь не бывал, так что позволь описать его.
    Ты бы опешил. И не только потому, что я решила остаться в Гладстоне после того, как подняла столько шума своим переездом на окраину. Но я чувствовала, что должна остаться от Кевина на расстоянии, которое можно преодолеть на автомобиле. Кроме того, как бы сильно я ни жаждала анонимности, я не хочу, чтобы мои соседи забыли, кто я такая, а не каждый город предоставит подобную возможность. Это единственное место в мире, где всесторонне ощущаются последствия всех моих поступков, а сейчас мне гораздо важнее, чтобы меня понимали, а не любили.
    После расчетов с адвокатами осталось достаточно средств на собственный домик, но я решила попробовать аренду. Более того, жизнь в игрушечной двухэтажной квартирке показалась вполне гармоничной. О, ты пришел бы в ужас; этот прессованный картон бросает вызов девизу твоего отца: «Материалы — все». Кажется, моя обитель вот-вот развалится, и именно этим впечатлением я дорожу.
    Все здесь ненадежно. У крутой лестницы на второй этаж нет перил, и у меня кружится голова, когда я поднимаюсь в спальню после трех бокалов вина. Полы скрипят, а оконные рамы протекают, здесь все пронизано хрупкостью и неуверенностью, как будто в любой момент строение сложится, как карточный домик. Первый этаж освещают крошечные галогенные лампочки, подвешенные на ржавых одежных вешалках. Лампочки то вспыхивают, то гаснут, и этот дрожащий свет вносит свой вклад в ощущение шаткости моей новой жизни. Не отстает от них и единственная телефонная розетка: из нее выпадают внутренности, и моя зыбкая связь с внешним миром болтается на двух плохо соединенных проводках и часто вообще прерывается. Хотя управляющий обещал поставить нормальную кухонную плиту, я вполне довольствуюсь маленькой плиткой с перегоревшей лампочкой включения. Внутренняя ручка парадной двери часто остается в моей руке. Пока мне удается возвращать ее на место, но торчащий стержень поддразнивает намеком на мою мать: невозможностью покинуть дом.
    Я также отдаю должное явной склонности моей обители сводить все ресурсы к минимуму. Отопление хилое: радиаторы дышат натужно и прерывисто, и, хотя сейчас начало ноября, я уже повернула регуляторы до предела. Принимая душ, я включаю только горячую воду без капли холодной, но этого тепла мне хватает лишь для того, чтобы не дрожать, а осознание отсутствия резервов омрачает мои омовения. Холодильник тоже включен на полную мощность, а молоко скисает уже через три дня.
    Что касается декора, то назвать его так можно лишь в насмешку. Первый этаж покрашен в ярко-желтый, режущий глаза цвет. Из-под небрежных мазков просвечивает нижний слой белой краски, и кажется, будто стены исчирканы мелом. Моя спальня на втором этаже, выкрашенная в цвет морской волны, оставляет впечатление детской мазни. Видишь ли, Франклин, этот шаткий домик не ощущается вполнереальным. Как и я.
    И все же я от души надеюсь, что ты не жалеешь меня: не этого я добиваюсь. При желании я могла бы найти более приличное жилье, однако в некотором смысле мне здесь нравится. Этот дом невозможно принимать всерьез, он игрушечный. Я живу в кукольном доме. Даже мебель здесь несоразмерная. Обеденный стол высотой мне по грудь, отчего я чувствую себя несовершеннолетней, а маленький прикроватный столик, на который я поставила ноутбук, наоборот, слишком низкий. Печатать за ним неудобно, но он вполне сгодился бы для того, чтобы угощать малышей ореховым печеньем и ананасовым соком.
    Возможно, именно эта искаженная, подростковая атмосфера отчасти объясняет, почему я вчера не голосовала на президентских выборах. Я просто забыла. Все вокруг кажется мне таким далеким. Как будто страна вошла в мое царство сюрреализма вместо того, чтобы твердо разобраться с моими неурядицами. Голоса подсчитаны, однако, как в какой-нибудь истории Кафки, похоже, никто не знает победителя.
    И вот я смотрю на дюжину яиц — на то, что от нее осталось. Я вылила остатки в миску и выловила кусочки скорлупы. Если бы ты был здесь, я взбила бы нам вкуснейшую фриттату с нарезанным кубиками картофелем, кинзой и чайной ложкой сахара, моим личным секретом. Но поскольку я одна, я просто вылью яйца в сковородку, взболтаю, мрачно поковыряюсь в омлете и все равно съем. Знаешь, в движениях Мэри я заметила некоторое едва намечающееся изящество.
    Вначале еда вызывала во мне отвращение. Навещая маму в Расине, я зеленела от одного вида ее долмы, но мама все равно целыми днями бланшировала виноградные листья и аккуратно начиняла бараниной с рисом. Я напомнила ей, что долму можно заморозить. На Манхэттене, когда я, спеша к юридической конторе Харви, пробегала мимо закусочной на Пятьдесят седьмой улице, меня подташнивало от едкого запаха говяжьего жира. Однако тошнота прошла, и я по ней скучаю. Когда через четыре или пять месяцев я вновь испытала чувство голода — если честно, прожорливость, — аппетит показался мне неприличным. Поэтому я продолжала играть роль женщины, потерявшей интерес к еде.
    Примерно через год я поняла, что актерство мое напрасно. Если бы я превратилась в скелет, никто и не заметил бы. А чего я ждала? Что ты обхватишь меня своими огромными ладонями, которыми следовало бы измерять рост лошадей, высоко поднимешь и с суровым упреком, от которого приходит в тайный восторг любая западная женщина, скажешь: «Ты слишком худая»?
    Так что теперь я с каждой утренней чашкой кофе съедаю рогалик, подбирая облизанным пальцем все до последней крошки. Методичное шинкование капусты занимает часть моих долгих вечеров. Я даже несколько раз отказалась от приглашений поужинать где-нибудь в кафе. Обычно звонят друзья из-за границы, с которыми переписываешься по электронной почте, но не встречаешься годами. Я всегда могу определить, знают они или нет: наивные слишком жизнерадостны, тогда как посвященные начинают говорить неуверенно и почтительно, приглушенным елейным тоном. Естественно, у меня не возникает желание пересказывать всю историю, я не нуждаюсь в молчаливом сочувствии друзей, которыене знают, что сказать, и мне приходится лезть из кожи вон, чтобы вести беседу. Но на самом деле к отказу и объяснениям «как я занята» меня побуждает страх: я представляю, как мы закажем по салату, и нам подадут счет, а будет всего половина девятого или девять часов вечера, и я вернусь домой в свою крохотную квартирку, и мне не придется ничего шинковать.
    Забавно, что после многих лет работы для путеводителя «На одном крыле» — каждый вечер новый ресторан, где официанты говорят по-испански или по-тайски, а в меню севиче или собачатина — я зациклилась на столь жесткой диете. Я с ужасом понимаю, что становлюсь похожей на свою мать, но не могу отказаться от этой строгой последовательности (квадратик сыра или шесть-семь оливок; куриная грудка, шинкованная капуста или омлет; горячие овощи; одно-единственное ванильное печенье-сандвич; вина ровно полбутылки), как будто я иду по бревну и, если оступлюсь, упаду. Мне пришлось отказаться от снежного горошка, потому что он не стоит трудов, затраченных на его приготовление.
    Во всяком случае, даже после нашего расставания я знала, что тебе небезразлично, как я питаюсь. Тебя всегда это волновало. Благодаря мелкой мести Мэри Вулфорд я сегодня хорошо поела. Не все соседские проделки столь же утешительны.
    К примеру, галлоны алой краски, залившие весь фасад — и окна, и парадную дверь, когда я еще жила в нашем вызывающе шикарном длинном одноэтажном доме с пологой крышей, — в доме в стиле ранчо (именнов стиле ранчо, Франклин, нравится тебе это или нет) на Палисад-Пэрид. Они пришли ночью, и, когда я утром проснулась, краска почти высохла. Я подумала тогда, всего примерно через месяц после — как мне назвать тотчетверг ? — что меня уже невозможно сильнее шокировать или ранить. Наверное, большинство людей тешит себя надеждой, что если ты уже так безжалостно сокрушен, то само страдание во всей своей полноте окружает тебя безопасным коконом.
    Я вышла из кухни в гостиную, и мне показалось, что я узнала то чувство невосприимчивости к бреду. Я задохнулась. Солнце струилось в окна, по крайней мере сквозь оконные стекла, не залитые краской, и через те места, где слой краски был самым тонким, окрашивая белые с желтоватым оттенком стены в огненнокрасный цвет, кричащий цвет китайского ресторана.
    Ты знаешь, что я взяла за правило — и ты этим восхищался — смело встречать свои страхи, хотя это правило родилось, когда я заблудилась в чужом городе за границей. Детская игра. Я бы все отдала, лишь бы вернуться в те дни, когда понятия не имела о том, что меня ждет впереди (самадетская игра, например). И все же от старых привычек трудно избавиться, поэтому я не спряталась в нашей спальне и не задернула шторы, а решила изучить причиненный ущерб. Однако парадная дверь залипла, склеенная наглухо густой алой эмалевой краской. В отличие от латексной краски эмаль не разводится водой. И она дорогая, Франклин. Кто-то не пожалел денег. Конечно, у нашего прежнего района много недостатков, но здесь никто никогда не нуждался в деньгах.
    В общем, как была, в одном халате, я вышла через боковую дверь и обогнула дом. Осмотрев художество соседей, я почувствовала, как мое лицо застывает в такой же «непроницаемой маске», как, по словам «Нью-Йорк тайме», на процессе. Менее снисходительная «Пост» назвала выражение моего лица «вызывающе наглым», а наша местная «Джорнэл ньюс» пошла еще дальше: «Если судить по холодному, непримиримому виду Евы Качадурян, можно подумать, что ее сын всего лишь обмакнул конский хвост соседки в чернильницу». (Я признаю, что окаменела в суде; я щурилась и втягивала щеки так, что они прилипали к молярам. Я помню, как мысленно хваталась за один из твоих девизов крутого парня: «Не показывай им, как потеешь». Но «вызывающе наглая», Франклин? Я просто старалась не расплакаться.)
    Эффект был потрясающим, если, конечно, иметь склонность к сенсациям, чем я в тот момент похвастаться не могла. Казалось, что дому перерезали глотку. Оттенок краски, разлитой дикими пятнами теста Роршаха, был выбран с таким тщанием — насыщенный, яркий и сочный, с пурпурно-лиловым оттенком, — что вполне мог быть специально смешан. Я тупо подумала, что если преступники заказали этот цвет, а не взяли банку с полки, то полиция сможет их выследить.
    Никогда больше я не зайду в полицейский участок, если только не по своей воле.
    Я была в тонком летнем кимоно, твоем подарке на нашу первую годовщину. Единственный предмет одежды, подаренный тобой, и я не променяла бы его ни на что другое. Я выбросила так много, но ничего из того, что ты подарил или оставил мне. Я признаю, что эти талисманы причиняют мучительную боль. Вот почему я храню их. Грозные психотерапевты заявили бы, что мои забитые одеждой гардеробы — признак «нездоровья». Я с этим не согласна. Эта боль чище грязной боли Кевина, кровавой краски, уголовного и гражданского судов. Я начинаю ценить несправедливо приниженную в шестидесятыхчистоту как качество, встречающееся на удивление редко.
    Я стояла перед домом, кутаясь в нежно-голубой хлопок, и оценивала труды и средства, которые соседи сочли уместным вложить в художественное оформление моего жилища, не ожидая возмещения затрат. Я замерзла. Стоял май, но прохладный, с резким ветром. Возможно, я предполагала когда-то, что после личного апокалипсиса мелкие жизненные неприятности больше
    не будут меня беспокоить. Но это не так. Ты все еще чувствуешь холод, ты все еще отчаиваешься, когда на почте затерялся пакет, и ты все еще раздражаешься, когда тебя обсчитывают в «Старбаксе». Казалось бы, в данных обстоятельствах меня должно смущать то, что я все еще нуждаюсь в свитере или муфте или возмущаюсь по поводу недоданных в сдаче полутора долларов. Однако с тогочетверга вся моя жизнь окутана таким покровом смущения, что я решила находить в мелких неприятностях утешение, а не символы выживания. Одетая не по сезону или раздраженная оттого, что в «Уол-марте» размером со скотный рынок невозможно найти коробок спичек, я упиваюсь простыми чувствами.
    Возвращаясь к боковой двери, я удивлялась, каким образом шайке мародеров удалось так тщательно изуродовать дом, пока я безмятежно спала внутри. Я винила большую дозу транквилизаторов, которую принимаю каждый вечер (пожалуйста, ничего не говори, Франклин, я знаю, ты это не одобряешь), пока не поняла, что совершенно превратно представляю происшедшее. Прошел месяц, не день. Ни криков, ни улюлюканья, ни лыжных масок, ни обрезов. Они пришли украдкой. Только хруст веточек под ногами, приглушенный первый шлепок краски на нашу роскошную дверь из красного дерева, убаюкивающий океанический шелест краски по стеклу, тихая дробь брызг, не громче сильного дождя. На наш дом обрушилась не спонтанная, дикая ярость, а ненависть, кипевшая до тех пор, пока не стала густой и пикантной, как изысканный французский соус.
    Ты бы заставил нанять кого-нибудь, чтобы отмыть дом. Тебе всегда была присуща великолепная склонность американцев к специализации. Здесь есть эксперты по любому вопросу, и можно ткнуть пальцем в «Желтые страницы» просто ради забавы. «Очищение от краски: алая, эмалевая». Но газеты столько кричали о нашем богатстве, о том, как мы избаловали Кевина, что мне не хотелось радовать Гладстон очередными наемниками вроде того дорогого адвоката. Нет, я заставила соседей день за днем наблюдать, как я скребу и скребу вручную, оттирая кирпичи наждачной бумагой. Как-то вечером я заметила свое отражение после целого дня трудов — одежда в пятнах, ногти сломаны, волосы в крупинках краски — и взвизгнула. Так я в своей жизни выглядела лишь однажды.
    Несколько трещин вокруг двери, возможно, до сих пор поблескивают рубиновым оттенком; между кирпичами под старину, там, куда я не смогла достать даже с лестницы, вероятно, до сих пор сверкают несколько капель злобы. Я не знаю. Я продала тот дом. Мне пришлось это сделать после гражданского суда.
    Я ожидала, что избавиться от этой собственности будет нелегко, что суеверные покупатели разбегутся, обнаружив, кто владелец. Но мои ожидания опять демонстрируют, как плохо я знаю свою собственную страну. Ты как-то обвинил меня в интересе лишь к «выгребным ямам третьего мира», когда прямо передо мной, пожалуй, самая удивительная империя в истории человечества. Ты был прав, Франклин. Нет места лучше дома.
    Как только дом был выставлен на продажу, посыпались предложения. Не потому, что покупатели не знали, кто владелец, а потому, что знали. Наш дом был продан гораздо дороже, чем стоил — за три с лишним миллиона. По наивности я не понимала, что привлекательность собственности — в ее известности. Шаря по нашей кладовой, супружеские пары, успешно продвигающиеся по карьерной лестнице, очевидно, с восторгом представляли кульминацию вечеринки по случаю своего новоселья.
    [Стук вилкой по бокалу!] Тишина, друзья. Я собираюсь произнести тост, но сначала... вы просто не поверите, у кого мы купили этот дом. Готовы? У Евы Качадурян... Слышали? Еще бы. Куда мы переехали? В Гладстон!.. Да, у той самой Качадурян, Пит. Не думаю, что тебе известно много Качадурянов. Господи, парень, ты тугодум.
    ...Да, да! «Кевин». Дико, да? Мой сын Лоренс живет в его комнате. На днях не смог заснуть. Сказал, что останется со мной смотреть «Генри: портрет серийного убийцы», потому что в его комнате бродит призрак Кевина Кетчупа. Пришлось разочаровать парня. Прости, говорю я, призрак Кевина Кетчупа не может слоняться по твоей комнате, потому что паршивый маленький ублюдок, слишком живой и здоровый, сидит в тюрьме для несовершеннолетних преступников на севере штата. А по мне, так подонка следовало поджарить на электрическом стуле... Нет, не столько, сколько в Колумбине. Сколько человек он убил, дорогая? Десять? Правильно, девять: семерых детей, двоих взрослых.
    Убитая учительница вроде хорошо относилась к сопляку. И не знаю, стоит ли винить видео и рок-музыку.
    Мы тоже выросли на рок-музыке, не так ли? Никто из нас не устраивал перестрелок в средней школе. Или возьмем Лоренса. Малыш любит смотреть по телевизору кровавые боевики и в самых натуралистических местах даже глазом не моргнет. А когда умер его кролик, парень плакал неделю. Дети понимают разницу.
    Мы правильно воспитываем его. Может, это покажется несправедливым, но начинаешь задаваться вопросом, не в родителях ли дело.
    Ева


    15 ноября 2000 г.


    Дорогой Франклин,
    Ты знаешь, я стараюсь быть вежливой. Поэтому, когда мои коллеги — да, веришь ты или нет, но я работаю в туристическом агентстве в Найаке, и благодарна за это, — так вот, каждый раз, как они начинают с пеной у рта ругаться из - за непропорционально большого количества голосов, поданных за Пата Бьюконнена в Палм-Бич, я так терпеливо жду, когда они закончат, что стала высоко ценимым предметом обстановки: я — единственная в офисе, кто не мешает им закончить предложение. Когда в этой стране вдруг разразились карнавальные словесные баталии, меня не при - гласили на праздник. Мне все равно, кто президент.
    Однако я очень живо вижу эту последнюю неделю в объективе моего личного «если бы». Я голосовала бы за Гора, ты — за Буша. Мы бы жарко спорили перед выборами, но это — это — ах, это было бы чудесно. Громко стучали бы по столу кулаки, хлопали бы двери, я бы декламировала цитаты из «Нью-Йорк тайме», ты бы яростно подчеркивал выводы аналитических статей в «Уолл-стрит джорнэл». И мы неизменно подавляли бы улыбки. Как я скучаю по тем шутливым перепалкам.
    Наверное, в начале прошлого письма я была не совсем искренней, когда намекала, что в конце дня рассказывала все. Наоборот, одна из причин, заставляющих меня писать тебе, состоит в том, что моя голова разбухает от мелочей, о которых я никогда тебе не рассказывала.
    Не подумай только, что я наслаждалась своими тайнами. Они затягивали меня, теснили, и давным-давно я больше всего хотела излить тебе душу. Но, Франклин, ты не хотел слышать. Я уверена, что не хочешь и сейчас. И вероятно, в то время я должна была приложить больше усилий, чтобы заставить тебя прислушаться, но слишком рано мы оказались по разные стороны я даже не знаю чего. Для многих ссорящихся пар то, что их разделяет, кажется абстрактной границей — историей или зыбким недовольством, страстной борьбой с самой жизнью, чем-то эфемерным. Вероятно, в периоды примирения таких пар нереальность пограничной линии способствует ее растворению. Я с завистью представляю, как они это замечают:«Смотри, в комнате ничего нет, один воздух; мы можем дотянуться друг до друга». Однако в нашем случае то, что разделяло нас, было слишком осязаемым, а если его и не было в комнате, оно могло войти в любой момент по собственному желанию.
    Наш сын. Не сборник коротких историй, а одна длинная. И хотя естественным было бы желание начать сначала, я ему не поддамся. Я должна еще больше углубиться в прошлое. Столько историй предрешено еще до своего начала.
    Что на нас нашло ? Мы были так счастливы! Так почему мы собрали все, что имели, и поставили на карту в вопиюще азартной игре рождения ребенка? Конечно, ты считаешь богохульством саму постановку вопроса. Бесплодные пары имеют право на притворное презрение к недоступному, но неправильно завести ребенка и тратить время на ту параллельную жизнь, в которой его нет. Однако пороки Пандоры влекут меня взломать запретный ящик. У меня есть воображение, я люблю рисковать. И я заранее знала: я просто из тех женщин, кто обладает способностью, пусть даже призрачной, сострадать и считать существование другого человека неотменяемым фактом. Кевин придерживался другого мнения, не так ли?
    Прости, но не жди, что я смогу уклониться от этого разговора. Пусть я не знаю, как назвать тотчетверг. Злодейское преступление звучит как цитата из газеты,инцидент до неприличия принижает серьезность случившегося, адень, когда наш собственный сын совершил массовое убийство , слишком длинно, не правда ли? Однако мне придется его как-то называть. Я каждое утро просыпаюсь и каждый вечер ложусь спать с тем, что сделал Кевин. Это мой жалкий заменитель мужа.
    Итак, я напрягла свою память, пытаясь восстановить те несколько месяцев 1982 года, когда мы официально «решали». Мы еще жили в моей похожей на пещеру чердачной квартире в Трибеке, где нас окружали игривые гомосексуалисты, свободные художники и бездетные, обеспеченные пары, ежедневно ужинающие в «Текс-Мекс» и до трех часов ночи веселящиеся в клубе «Лаймлайт». Дети в этом районе находились на одном положении с пятнистыми совами и другими исчезающими видами, поэтому неудивительно, что наши намерения звучали высокопарно и абстрактно. Мы даже установили себе крайний срок — август, когда мне должно было исполниться тридцать семь лет, — поскольку не хотели, чтобы ребенок жил в доме наших шестидесятых.
    Наши шестидесятые! В те дни возраст был таким же непостижимо теоретическим, как и ребенок. Все же я рассчитываю отплыть в ту давнюю заграницу с не большими церемониями, чем сесть в городской автобус. Прыжок во времени я совершила в 1999 году, хотя заметила старение не в зеркале, а в отношении окружающих. Когда, например, в прошлом январе я обновляла водительские права, чиновница за стойкой не удивилась моим пятидесяти четырем годам, а, как ты помнишь, я была в этом отношении довольно избалованной, привыкнув к постоянным уверениям, что выгляжу по меньшей мере на десять лет моложе. Все это восхищение прекратилось внезапно. У меня даже был один неловкий разговор вскоре послечетверга: на Манхэттене дежурный метро обратил мое внимание на то, что после шестидесяти пяти полагаются пенсионные скидки.
    Мы пришли к соглашению: решение стать родителями будет «единственным и самым важным нашим совместным решением» . Однако именно благодаря исключительной важности этого решения оно казалось нереальным и оставалось на уровне фантазии. Каждый раз, когда один из нас поднимал вопрос об отцовстве и материнстве, я чувствовала себя маленькой одинокой девочкой.
    Я действительно помню последовательность разговоров того периода, балансировавших с вроде бы случайной регулярностью между доводами за и против. Самым оптимистичным, безусловно, был разговор
    после воскресного ленча у Брайана и Луизы на Риверсайд-Драйв. Они больше не устраивали ужинов, поскольку это всегда выливалось в родительский апартеид: один супруг играл во взрослого с оливками каламатас и каберне, а второй отлавливал, купал и укладывал спать двух неугомонных маленьких дочек. Я же всегда предпочитала общаться с друзьями по ночам — так мне казалось распутнее, хотя распутство больше не ассоциировалась у меня с тем остепенившимся сценаристом кабельного телеканала «Хоум-бокс-офис», готовящим себе спагетти и поливающим тщедушную петрушку на подоконнике.
    Когда мы спускались в лифте, я выразила свое изумление:
    — А ведь он был таким кокаинистом.
    — Похоже, ты сожалеешь, — заметил ты.
    — О, я уверена, он сейчас гораздо счастливее.
    Я не была уверена. В те дни я все еще считала здравомыслие подозрительным. Действительно, когда-то мы здорово веселились, и я испытывала непостижимое чувство утраты. А в тот день я восхищалась массивными дубовыми столом и стульями, купленными за бесценок на домашней распродаже на севере штата, пока ты с поразившим меня терпением покорно проводил полную инвентаризацию кукол «Детишки Капустная грядка», принадлежавших младшей дочке. Мы искренне расхваливали неординарный салат, ибо в ранние восьмидесятые козий сыр и вяленые томаты не успели выйти из моды.
    Еще несколько лет назад мы договорились, что вы с Брайаном не будете спорить из-за Рональда Рейгана, — для тебя он был добродушным предметом поклонения с обаятельной улыбкой и финансовым гением, восстановившим национальную гордость; Брайан считал его почти идиотом, который обанкротит страну снижением налогов на богачей. Пока девочки с недетской громкостью крутили одну и ту же песню «Эбони энд Айвори» и подпевали невпопад, мы придерживались нейтральных тем, и я с трудом подавляла раздражение. Ты сокрушался, что «Никс» не попали в плей-офф, а Брайан талантливо изображал спортивного фаната. И все мы были разочарованы скорым завершением последнего сезона «Все в семье», но согласились, что шоу выдохлось. Единственный спор в тот вечер закрутился вокруг аналогичной судьбы сериала «Чертова служба в госпитале МЭШ». Прекрасно зная, что Брайан боготворит Алана Альда, ты обозвал его ханжой.
    Однако ваши споры были пугающе добродушными. Слабостью Брайана был Израиль, и меня подмывало как бы между прочим упомянуть «иудейских нацистов» и взорвать его любезный фасад. Правда, вместо этого я спросила Брайана о теме его нового сценария, но так и не получила вразумительного ответа, поскольку старшая девочка залепила жвачкой белокурые волосы своей Барби. Брайан положил конец рассуждениям о растворителях, решительно отхватив пострадавший локон ножом, что немного огорчило Луизу, — единственный шумный эпизод, а в целом никто не выпил лишнего, никто не обиделся. У них был милый дом, вкусная еда, милые дочки — милые, милые,милые.
    Я сама себя разочаровала, сочтя наш идеально приятный ленч с идеально приятными людьми несовершенным. Почему я предпочла бы драку? Разве обе девочки не очаровательны? Так имело ли значение то, что они беспрерывно прерывали беседу, и за весь день я так и не смогла закончить ни одной мысли? Разве я не была замужем за человеком, которого любила? Так почему какой-то порочный бесенок, сидевший во мне, хотел, чтобы Брайан сунул руку под мою юбку, когда я помогала ему при - нести с кухни вазочки с мороженым «Хааген-даз»? Вспоминая прошлое, я с полным правом могла бы лягнуть себя. Всего через несколько лет я заплатила бы любые деньги за простую семейную вечеринку, во время которой самым худшим проступком детей была бы жвачка в волосах.
    Однако в вестибюле ты громогласно объявил:
    — Это было бесподобно. Они оба потрясающие. Надо поскорее пригласить их к нам, если, конечно, они найдут приходящую няню.
    Я придержала язык. Ты не стал бы выслушивать мои мелочные придирки. Не был ли ленч скучноват, не показалась ли тебе вся эта игра «Папочка лучше знает» придурковатой и пресноватой (наконец я могу признаться, что мы с Брайаном переспали на одной вечеринке еще до нашего с тобой знакомства), а ведь Брайан когда-то был заводилой в любой компании. Вполне вероятно, ты чувствовал то же, что и я, и эта, по всей видимости, удачная встреча показалась тебе такой же унылой и пресной, но вместо предпочтения другой очевидной модели — мы же не собирались бежать за граммом кокаина — ты проигнорировал реальность. Они — хорошие люди и хорошо нас приняли, следовательно, мыотлично провели время. Другой вывод был бы пугающим, вызывающим призрак не упоминаемого в приличном обществе порочного пристрастия, без коего мы не могли прожить, но смириться с которым тоже не могли, и менее всего могли вести себя в буквальном соответствии со сложившимися стереотипами.
    Ты рассматривал искупление как закон желания. Ты презирал людей (таких, как я) за упрямую, смутную неудовлетворенность, поскольку считал, что неспособность принимать простую радость жизни говорит о слабости характера. Ты всегда ненавидел разборчивых в еде, ипохондриков и снобов, презирающих «Язык нежности» только из-за популярности этого фильма. Хорошая еда, милый дом, милые люди — чего еще я могла желать? Кроме того, хорошая жизнь не стучится в дверь. Радость — это работа. Итак, раз ты достаточно потрудился, чтобы поверить, будто мы — в теории — хорошо провели время с Брайаном и Луизой, значит, мы действительно хорошо провели время. Единственным намеком на то, что на самом деле встреча тебя утомила, был твой преувеличенный энтузиазм.
    Выходя через вращающиеся двери на Риверсайд-Драйв, я не сомневалась, что мое смутное беспокойство скоро пройдет, хотя те же мысли вернутся, чтобы преследовать меня. Однако я не предвидела, что твое навязчивое желание запихнуть бурный уродливый опыт в опрятную коробку, как прибитую к берегу корягу — в дорогой чемодан, и искреннее смешение понятийесть идолжно быть, твоя врожденная склонность ошибочно принимать то, что ты имеешь, за то, чего ты отчаянно хочешь, приведут к таким разрушительным последствиям.
    Я предложила пройтись до дома пешком. По роду своей работы в путеводителе «На одном крыле», я всюду ходила пешком, и импульсивность была моей второй натурой.
    — До Трибеки миль шесть или семь! — возразил ты.
    — Ты взял бы такси, чтобы попрыгать через веревочку семь тысяч пятьсот раз перед матчем «Никсов», но боишься, что энергичная прогулка тебя переутомит.
    — Да, черт возьми. Все в свое время.
    Если не считать ограничение физической активности и аккуратность, с которой ты складывал свои рубашки, твой образ жизни был достоин восхищения. Однако в более серьезных ситуациях,
    Франклин, я была менее очарована. Со временем аккуратность легко соскальзывает в ортодоксальность.
    Итак, я пригрозила, что пойду домой пешком в одиночестве, и добилась цели. Через три дня я улетала в Швецию, и ты с жадностью цеплялся за мое общество. Мы весело спустились по тропинке в Риверсайд-парк, где цвели гинкго, а на травянистом склоне помешанный на похудании народ занимался тай чи.
    Стремясь как можно скорее уйти подальше от собственных друзей, я споткнулась.
    — Ты пьяница, — сказал ты.
    — Два бокала!
    Ты причмокнул.
    — В середине дня.
    — Лучше бы выпила три, — резко сказала я.
    Ты рационализировал любое удовольствие, кроме телевидения, а я надеялась на легкость, как в дни наших первых свиданий, когда ты появлялся у моей двери с двумя бутылками пино нуар, упаковкой пива «Сент-Поли герл» и распутным, плотоядным взглядом, не обещавшим уйти раньше утра.
    — Дети Брайана, — официально начала я. — Они вызвали у тебя желание завести своего?
    — М-м-может быть. Они очаровательны. И потом, я не из тех, кто запихивает зверюшек в мешок, когда они просят крекер, мистера Банникинза и пять миллионов глотков воды.
    Я поняла. Эти наши разговоры требовали смелости, а твоя вступительная реплика ни к чему не обязывала. Один из нас всегда вживался в роль родителя, уходящего первым с вечеринки, а я припоминала все, что мы говорили о потомстве в прошлый раз, в общем, ребенок — существо громогласное, грязное, непослушное и неблагодарное. На этот раз я выбрала более дерзкую роль:
    — По крайней мере, если я забеременею, что-тослучится.
    — Естественно, — холодно произнес ты. — У тебя будет ребенок.
    Я потянула тебя по тропинке вниз к парапету.
    — Перевернуть страницу — отличная идея.
    — Не понимаю.
    — Я хочу сказать, что мы счастливы. А по-твоему?
    — Конечно, — осторожно согласился ты. — Я так думаю.
    Ты не считал, что наше счастье нуждается в тщательном исследовании. Счастье легко спугнуть, как капризную птицу. Она улетит, как только один из нас выкрикнет:«Взгляни на этого прекрасного лебедя!»
    — Ну, может, мы слишком счастливы.
    — Да, я как раз об этом и хотел поговорить с тобой. Хочется, чтобы ты сделала меня немного несчастнее.
    — Прекрати. Я говорю о любви, как в сказках: «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день».
    — Сделай одолжение: говори со мной проще.
    О, ты точно знал, что я имела в виду. Счастье не скучно. Просто это не очень интересная история. И когда мы стареем, одним из наших главных развлечений становится пересказ — не только себе, но и другим
    — нашей собственной истории. Я должна была понять; я улетала из своей истории каждый день, и это превращало меня в преданное заблудившееся животное. Соответственно, я отличаюсь от себя в юности только одним: теперь я считаю тех, кому нечего или почти нечего рассказать себе, страшно счастливыми.
    Сияло ласковое апрельское солнце. Мы замедлили шаг у теннисных кортов полюбоваться мячом, от мощного удара вылетевшим в дыру в зеленой сетке.
    — Все кажется таким упорядоченным, — пожаловалась я. — «На одном крыле» сбавляет темп, и поэтому единственное, что можетслучиться со мной в профессиональном смысле, — это банкротство компании. Я всегда умела зарабатывать деньги, но по сути своей я старьевщица, Франклин, и я не знаю, что с ними делать. Деньги надоедают мне и начинают менять мой образ жизни на совершенно мне не подходящий. У многих людей нет ребенка, потому что они не могут себе его позволить. Для меня было бы облегчением найти объект денежных трат.
    — А я не объект?
    — Ты хочешь слишком мало.
    — Как насчет новой прыгалки?
    — Десять баксов.
    — Ну, — уступил ты, — по меньшей мере ребенок ответит на главный вопрос.
    Я тоже умела проявлять упрямство.
    — Какой главный вопрос?
    — Знаешь, — сказал ты снисходительно, с манерной медлительностью конферансье, — старая э - э -экзистенциальная дилемма.
    Я не стала уточнять почему, но твой главный вопрос меня не тронул. Я предпочлаперевернуть страницу по-своему.
    — Я всегда могла бы удрать в новую страну...
    — А таковые еще остались? Ты перебираешь страны, как большинство людей перебирает носки.
    —Россия, — заметила я. — Но я не собираюсь разорять «Аэрофлот» своей страховкой. В последнее
    время... мне все кажется почти одинаковым. Во всех странах разная еда, но это все равноеда. Ты понимаешь, о чем я?
    — Как ты это называешь? Точно! Чушь собачья!
    Видишь ли, у тебя тогда была привычка притворяться, будто ты понятия не имеешь, о чем я говорю, если я заводила речь о чем-то сложном или утонченном. Позже эта стратегия игры в дурачка, начавшаяся как ласковое поддразнивание, деформировалась в более мрачную неспособность ухватить смысл моих слов, и не потому, что они были трудны для понимания, а потому, что слишком ясны, а тебе так не нравилось.
    Тогда позволь мне пояснить: во всех странах разный климат, но в них все равно есть какой-то климат, какая-то архитектура, склонность рыгать за обеденным столом, где-то допустимая, а где-то грубое нарушение этикета. В результате я стала меньше уделять внимания, например, вопросу, следует ли в Марокко оставлять босоножки у порога, чем константе: в любой стране существуют обычаи, касающиеся обуви. Путешествия вроде бы требуют множества хлопот: проверка багажа, акклиматизация — остается лишь придерживаться привычного спектра погода— обувь, и сам спектр уже кажется некоей константой, безжалостно приземляющей меня в одно и то же место. Тем не менее, хоть я иногда поругивала глобализацию — теперь я могла купить твои любимые темно-коричневые спортивные ботинки из «Банановой республики» в Бангкоке, — мир в моей голове, мои мысли, мои чувства, мои слова — все это действительно стало однообразным. Единственным настоящим путешествием для меня стало бы путешествие в другую жизнь, а не в другой аэропорт.
    Тогда в парке я коротко выразила свою мысль:
    — Материнство — чужая страна.
    В те редкие моменты, когда мне казалось, что я действительно хочуэто сделать, ты начинал нервничать.
    — Ты вполне довольна своими успехами, но я не испытываю оргазма самореализации от поисков территорий для рекламных клиентов с Мэдисон-авеню.
    Я остановилась, оперлась спиной о теплые деревянные перила, ограждающие Гудзон, и повернулась к тебе лицом:
    —Хорошо. Тогда что должнослучиться ? С тобой, с профессией? Чего мы ждем и на что надеемся?
    Ты покачал головой, внимательно всмотрелся в мое лицо. Казалось, ты понял, что я не пытаюсь оспорить твои достижения или важность твоей работы. Дело было в чем-то другом.
    —Я мог бы проводить разведку для художественных фильмов.
    —Но ведь ты всегда говорил, что это та же самая работа: ты находишь полотно, а рисует на нем кто-то другой. И за рекламу лучше платят.
    — Когда женат на миссис Денежный Мешок, это не имеет значения.
    — Для тебя имеет.
    Твоя терпимость к тому, что я зарабатываю намного больше тебя, имела свои пределы.
    — Я подумывал заняться чем-нибудь другим.
    —И чем же? Решил открыть собственный ресторан?
    Ты улыбнулся:
    —Это не окупится.
    —Вот именно. Ты слишком практичен. Может, ты и займешься чем-то другим, но это будет в той жесфере. И я говорю о топографии. Эмоциональной топографии. Мы живем в Голландии. А мне иногда очень хочется в Непал.
    Поскольку большинство нью-йоркцев одержимо карьерой, ты мог обидеться, что я не считаю тебя честолюбивым. Однако — надо отдать тебе должное — ты всегда трезво оценивал себя и не обиделся. У тебя были амбиции — для своей жизни; ты просыпался по утрам, чтобы жить, а не ради каких-то достижений. Как большинство людей, не почувствовавших в раннем возрасте какого-либо особого призвания, ты отвел работе место рядом. Любое занятие заполнило бы твой день, но не твою душу. Мне это в тебе нравилось. Мне это очень нравилось.
    Мы снова пошли по тропинке, и я дернула тебя за руку.
    — Наши родители скоро умрут. В конце концов все, кого мы знаем, начнут топить мирскую суету в вине. Мы состаримся и к какому-то моменту станем терять друзей больше, чем заводить. Конечно, мы еще сможем путешествовать, в итоге приспособившись к чемоданам на колесиках. Мы станем есть больше, и пить больше вина, и больше заниматься сексом. Но — и пойми меня правильно — я боюсь, что все это начнет нам потихоньку надоедать.
    — Один из нас всегда может заработать рак поджелудочной железы, — успокоил меня ты.
    — Да. Или врезаться на твоем пикапе в бетономешалку, а бетон затвердеет. Но я никак не могу придумать, что с нами действительно может случиться. Нет, мы, конечно, можем получить нежную открытку из Франции, но это не случай-случай — и это ужасно.
    Ты поцеловал мои волосы.
    — Слишком мрачно для такого великолепного дня.
    Несколько шагов мы прошли, обнявшись, но не получалось
    идти в ногу, и я ухватилась пальцем за петлю твоего ремня.
    — Ты знаешь этот эвфемизм —она в ожидании? Подходящее выражение. Рождение ребенка — если процесс идет нормально — достойно предвкушения. Это прекрасное и очень значительное событие. И с этого момента все, что случается с ребенком, случается и с тобой. Конечно, и плохое тоже, — поспешно добавила я.
    — Но и его первые шаги, первые свидания, первые сексуальные опыты. Дети взрослеют, женятся, сами рожают детей. До известной степени приходится все делать дважды. Даже если у нашего ребенка будут проблемы,
    — по-идиотски предположила я, — по крайней мере, это не будут наши старые проблемы...
    Хватит. Пересказ того диалога разрывает мое сердце.
    Оглядываясь назад, я думаю, что мои слова о расширении «истории» выражали желание получить еще один объект любви.
    Мы никогда не говорили подобное прямо; мы были слишком застенчивы. И я боялась даже намекнуть, будто тебя мне недостаточно. На самом деле теперь, когда мы расстались, я жалею, что не преодолела собственную робость и не говорила тебе чаще, что моя любовь к тебе — самое удивительное, что случилось со мной в жизни. Не просто влюбленность — не хочу опускаться до банальности , — а состояние любви. Каждый день, что мы проводили порознь, я представляла твою широкую теплую грудь, холмы мышц, затвердевших от сотни ежедневных отжиманий, долину над ключицами, в которой я любила уютно примостить голову в те восхитительные утра, когда мне не надо было спешить на самолет. Иногда я слышала, как ты зовешь меня из-за угла: «Е-е-ВА!» — часто раздраженно, резко, требовательно, требуешь вернуться на место, потому что я — твоя, каксобака, Франклин! Я была твоей и не возмущалась. И хотела, чтобы ты предъявлял права на меня: «Ееееее-ВАА!» — всегда с ударением на последнем слоге, и иногда вечерами я едва могла отвечать, потому что к горлу подступал комок. Я переставала резать яблоки для крамбла, потому что перед моими глазами разворачивался целый фильм, а кухня исчезала в зыбком тумане, и если бы я продолжала орудовать ножом, то обязательно порезалась бы. Ты всегда кричал на меня в таких случаях, мои порезы приводили тебя в ярость, и абсурдность твоего гнева манила меня порезаться снова...


    Скачай и читай дальше:

    Скачать бесплатно Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви







    Не нашли нужную книгу? Воспользуйтесь поиском (сверху, правее).
    Просмотрите, вдруг Вы найдете похожую на Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви,
    или то, что так давно и долго искали:

    Броди Эштон. Девушка с ароматом ночи

    Броди Эштон. Девушка с ароматом ночи Я знала, что это невозможно. Когда ты по собственной воле становишься Потерянным, ты принадлежишь Нижнему миру,...

    Суад. Сожженная заживо

    Суад. Сожженная заживо По мере того как я взрослела, я с большой надеждой ожидала, что кто‑нибудь посватается ко мне. Но никто не сватался к...

    Уилки Коллинз. Тайный брак (Аудиокнига)

    Уилки Коллинз. Тайный брак (Аудиокнига) Клэра тихо подошла ко мне, села подле меня и обвила руками мою шею. Она не произнесла ни одного слова, не...

    Эми Плам. Умри ради меня

    Эми Плам. Умри ради меня Подтянув под себя ноги, свисавшие с края набережной, я обхватила колени руками. И несколько минут молча раскачивалась...

    Юлия Шилова. Встретимся в следующей жизни, или Трудно ходить по земле, если умеешь летать

    Юлия Шилова. Встретимся в следующей жизни, или Трудно ходить по земле, если умеешь летать Я научилась прятать слёзы за улыбкой. ТЕБЯ не забыть и из...



    Уважаемые посетители! Если Вам не удалось скачать Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви по причине нерабочих ссылок, просьба сообщить об этом нам. Стоит лишь указать автора и название произведения, и в самое кратчайшее время ссылки будут восстановлены.

    Понравилось у нас? Не забудьте занести нашу библиотеку в закладки, поделиться ссылкой понравившегося издания с другом
    или оставить ссылку на наш портал в блоге, на форуме. Самые последние новинки книжного рынка будут ждать Вас!
    Заходите к нам почаще.



     


       Комментарии (0)   Напечатать

    Отзывы о «Читать Лайонел Шрайвер. Цена нелюбви»:

     
    Добавление комментария
    Name:
    E-Mail:
    Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера

    Code:
    Включите эту картинку для отображения кода безопасности
    обновить, если не виден код
    Enter code:

     
     
     
    Авторизация
    Логин:
    Пароль:
     
     
    Подписка о новинках на E-mail
     
    Подпишись
     
    Самые популярные

     
    Наш опрос
    Какой жанр литературы Вы предпочитаете?

    АУДИОКНИГА
    ДЕТСКАЯ
    ДЕТЕКТИВ
    ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
    ЖЕНСКИЙ РОМАН
    ПРИКЛЮЧЕНИЯ
    ПСИХОЛОГИЯ
    ПРОЗА
    ТРИЛЛЕР
    ФАНТАСТИКА
    ЮМОР
    БИЗНЕС
    ДОМ И СЕМЬЯ
    ПОЗНАВАТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА
    ЖУРНАЛЫ
    ЧИТАТЬ КНИГУ
     
    Статистика